На южной окраине нашей деревни, там, где течёт речка, которую у нас ласково называют «воробью по колено», располагалась наша любимая лужайка. Она была ровной и покрытой мягкой травкой. В послевоенные годы мы проводили там время, пасли гусят, оберегая их от настырных коршунов. На речке находили более глубокие места для купания и ловли пескарей. В солнечные дни, после того как наиграемся на лужайке, мы ложились на спину и искали жаворонка, высоко поющего, так что его не сразу и заметишь. Мы мечтали, чтобы и нам, людям, удалось бы так же летать и петь, удивляя всех, кто находится на земле. Это время было наполнено беззаботностью и радостью, о которой невозможно забыть.
На краю лужайки, на небольшой горке, находилась колхозная мельница. Сюда нас не пускали, но мы через открытые ворота с интересом наблюдали, как большое колесо вращает двигатель, который, как говорили, был немецким. Этот запах мазута казался нам особенно привлекательным, как и дым, вырывающийся из толстой трубы с громкими хлопками. В соседней комнате, где располагались мельничные жернова — огромные каменные круги, гремели, перетирая зерно в муку. Какой же там был вкусный запах мучной пыли, который невозможно описать словами.
Иногда мы пробирались в мельничную комнату во время ремонта каменных кругов. Говорили, что от такой работы у жерновов изнашиваются зубы. Дяди с увлечением точили их тяжёлыми молотками. Нам больше всего была интересна пыль, осевшая на стенах. Она наполовину была мучной, и мы, собрав её ладошками, радостно слизывали языком. «После вас и стены мыть не надо!» — шутил мельник.
Кроме мельницы, еще одним интересным местом для нас была сушилка для зерна, стоявшая недалеко от лужайки на берегу реки. Этот большой дом, для деревенских мерок, был построен над глубокой канавой у реки. Пол в этом «доме» был сделан из металлических сеток, и на него тонким слоем расстилали зерно. На дне канавы зажигали костёр, и мы, охваченные азартом, наслаждались не только прекрасным запахом пережаренной пшеницы, но и иногда обгоревшими зёрнами, когда сушильщики не успевали за ними присматривать.
Вернувшись в деревню, я первым делом направился к нашей лужайке. Всё, что я описывал, снова всплыло в памяти, но, увы, я не увидел ничего из прежнего. Лужайка была перерыта, как будто она пострадала от бомбёжки. Это была печальная картина — природа, уничтоженная в мирное время. Под лужайкой, оказалось, находился толстый слой торфа. Жители нашей деревни, всю жизнь страдавшие от нехватки дров, решили открыть торфоразработки. Односельчане, работавшие в Московской области, начали добывать торф и у себя. Каждый занимал участок и трудился, добывая торф как зимой, так и летом. В разговоре это называлось просто: «Я пошёл на шахту». Старинная деревня, которой уже 450 лет, перешла на торфяное отопление; над деревней зимой и летом стоял синий туман и непривычный для нас запах торфяного дыма. Мало приятного, но мои односельчане были рады и этому.
Некоторые из более смелых жителей ездили собирать сухие ветки черёмухи и ивы в двадцати километрах от деревни, но это уже были не наши ветки. Иногда жители той деревни выходили на дорогу с топором, чтобы «собирать дань». Проблему с топливом решали, заготавливая «дрова» из навоза. После завершения весенних полевых работ мы делали кирпичи из накопившегося за осенне-зимний сезон навоза. Эта работа проходила с участием всей родни и соседей, и обязанность детей заключалась в том, чтобы вывозить готовые сырые кирпичи на место сушки.
Перерыв на обед совпадал с передачей концерта по радио. Мы тоже старались занять место поближе к чёрной тарелке репродуктора. Однако эта работа оборачивалась для нашего огорода нехваткой удобрения для выращивания картофеля — единственного «хлеба», как тогда говорили.
По счастливому совпадению, в день моего приезда разбирали старое здание школы, где я учился в начальных классах. Эта школа была построена из брёвен двух мечетей, которые были разобраны в годы борьбы с религией. И служитель мечети, и директор школы, открывший советскую школу в нашей деревне в начале прошлого века, были репрессированы. Их дальнейшая судьба осталась неизвестной. Теперь ученики занимаются в новом двухэтажном здании, где недавно отметили столетний юбилей школы. Это место стало символом перемен, но старые дома, у которых хозяева ушли из жизни, стоят в полуразрушенном состоянии, и даже новые, высокие каменные дома, построенные молодым поколением, не украшают деревню.
Колхоз уже не существует; на полях работают приезжие работники частных предприятий на современных иностранных тракторах и комбайнах. Я встретил одноклассника, с которым учился в первом классе. Поинтересовавшись судьбой нескольких одноклассников, я услышал: «Я их проводил уже на гору», намекая на кладбище нашей деревни, где покоится вся моя родня.
Я остановился у дома, который построил мой отец, будучи уже пенсионером. Вспомнил, как мы втроём — он и мы с братом — пилили брёвна для обновления старого дома, который уже совсем покосился. В лесу у меня порвались китайские полукеды, и после я зашил рваное место белой крепкой ниткой, а затем уехал учиться в университет. С новыми друзьями мы работали на разгрузке цемента на Волге, и я купил себе ботинки. Отцовский дом ещё стоит, мне сказали, что там живёт бездомная бабушка. Перед домом рос высокий тополь, где всегда был скворечник, а весной грачи устраивали себе жилье. Мне всегда хотелось, несмотря на строгий запрет родителей, лазить на это дерево. Но теперь этого дерева уже нет. Оно либо упало от старости, либо было спилено. Никто не знает. Столько времени прошло…
Источником для этих воспоминаний послужила статья из Красного Знамени.